Сахарная вата тает во рту, тает даже в пальцах, и Гвен смеётся, несмотря на то что липкие клочки забиваются под ногти. Харви хитро улыбается и целует её в сладкий уголок губ. Она давно уже не была столь по-настоящему счастлива, и этому не может помешать даже косой взгляд матери с детьми, которую Харви подрезал в очереди к киоску со сладостями. Развернувшись, он притягивает к себе Гвен, приобняв её за талию, и увлекает её дальше – в этом парке много интересных мест.

У Харви очень странно блестят глаза, когда она рассказывает ему про музейные экспонаты. Привыкшая, казалось бы, к любому поведению туристов Гвен невольно сбивается с заученной речи и неловко медлит. Ей мерещится, что из-под вскинутых бровей он кидает на неё насмешливый взгляд, который нещадно вгрызается в её профессионализм. За время работы она узнала, как выглядит нежелание слушать или уверенность слушателя в том, что он сам знает всю информацию куда лучше самого экскурсовода, но это… Уловив её колебания, Харви заверяет, что ему очень даже интересно, но до конца дня Гвен чувствует как будто бы исходящее от него снисхождение.

Тихо-тихо мурлыча себе под нос мелодию, Гвен осторожно подрезает один за другим стебли цветов. Нежные лепестки уже начинают поникать, но она уверена, что букет сможет протянуть ещё несколько дней – он такой красивый и пышный, будет жаль выкидывать его вот так. Осторожно собрав цветы, Гвен погружает их в свежую воду, ставит на подоконник и отходит, любуясь видом. В жизни важно ценить одни мелочи и не зацикливаться на других; букет нарциссов прекрасно смотрится на окне, и неважно, что Харви расколотил её любимую вазу.

Когда сонная Гвен заходит утром на кухню и видит, как та сверкает чистотой, то у неё встаёт ком в горле, а весь сон мгновенно улетучивается. Почти сразу сзади раздаются мягкие шаги, и она замирает, не в силах что-то сделать. Харви осторожно обходит её по дуге и с нажимом спрашивает, что она хочет на завтрак. В панике Гвен заламывает вспотевшие руки и протестует, но он прерывает её моментально. Уж если ему пришлось убирать со стола, домывать за ней посуду, отмывать столешницы, так почему бы теперь и не начать ещё и готовить? Право, Харви – замечательный муж и сделает всё для своей любимой жены. Присаживайся, Винни.

Горячим гневом плещется внутри, кипит; на коже – как будто язвы, расцветают, расползаются от бушующего в утробе огня. Ему хочется жечь всех вокруг, хочется жечь его, чтобы они сгорели вместе в танцующих языках пламени, чтобы не пришлось ни с кем делиться, чтобы их поглотило наконец это безумие. В груди поднимается волчий вой, злобный рык, сверкает зубами бешеный оскал, в глазах – ни капли рассудка, только неистовое безумие. За лихорадочно воспалёнными зрачками не видно радужки. Рвать и метать, ломать, бросаться, крушить, давиться прерывистыми криками, от которых сводит глотку. Дышать тяжело, словно воздух отравлен.
Но отравлены его глаза, опутываемые чёрными прожилками от вида Адама и девчонки – это не твоё, не твоё, не твоё.
Моё, моё, моё.
Клубок змей в груди шипит и плюётся, разевает пасти с капельками яда на острых зубах, сплетается хвостами. В подёргивающихся пальцах поёт желание схватить железной хваткой и утащить за собой в глубину бездонного океана, под толщу чёрной воды, обвиться вокруг тела и не отпускать. Впиться зубами, прогрызть путь к бьющему сердцу и забрать себе то, что причитается. Слиться. Стать единым целым. В их мире нет больше места никому другому, чужие головы посажены на колья в качестве предупреждения. Которое никто никогда не замечает.
И она не замечает. Жмётся к нему поближе.
От этого так перехватывает дыхание, что в глазах темнеет, и перед ними расходятся разноцветные круги, а тело наполняется необычайной лёгкостью. Такой, что ещё немного – и можно воспарить, чтобы вместе с Адамом подлететь к солнцу и расплавиться в его лучах. Голова кружится, как сумасшедшая, и устоять на ногах становится всё сложнее. Зашатавшись, он падает на колени, слепо цепляется рукой за стену. О шершавую, неровную поверхность раздирает ладонь в кровь, но это ничто, он даже не замечает красных разводов, резкой ноющей боли. Внутри гораздо больнее: там всё изорвано в ошмётки, превращено в пульсирующее воспалённое кровавое месиво. Этого уже не залечить. Оно будет разлагаться и гнить.
На губах пузырится слюна, повисает тонкими ниточками. От бессилия хочется биться о стену головой или даже всем телом разом, ломая кости в призрачной надежде на то, что физическая боль затмит душевную и позволит забыться хоть на секунду. Не получится отвлечься даже наркотиками, ведь никакая ломка уже не затмит этой, ни одна эйфория не позволит выкинуть одержимость из головы. Это не простая опухоль – он пытался вырезать её из себя ножом, но не получилось, она уже обвила отростками его всего, как корнями. Болезнь перешла в смертельную. Но это не его смерть, не совсем – пока ещё нет.

У неё такие красивые волосы. Длинные, густые, объёмные, переливающиеся на свету оттенками спелого каштана. Когда-то он даже обратил бы на это внимание, залюбовался идеально уложенными локонами, волосок к волоску. Они пахнут одновременно шампунем и цветочными духами.
Как жаль, ему никогда не нравился запах цветов.
Молоток входит в её затылок с неожиданным мерзко хлюпающим чавканьем, и она камнем падает на землю, не успев понять, что происходит. Сквозь стиснутые зубы вырывается истерический смех – она так старалась навести красоту, и для чего? Чтобы потом лежать в грязи, с осколками черепа и кашей из мозгов в волосах? Дорогой маникюр обломан об асфальт, по растушёванному румянцу стекает струйка крови. Уже не так красиво. Понравилась ли бы она тебе такой, Адам? Или ты ужаснулся бы, отпрянул от её обмякшего тела, зажал рукой рот, борясь с подступающей тошнотой? Неужели и ты тоже поверхностен, как другие?
Ничего, Адам. Во мне хватит любви на нас обоих. Всепоглощающей и неотступной. Я знаю тебя лучше, чем кто-либо ещё, лучше, чем ты сам, потому что я видел настоящего тебя уже много раз. Но моя любовь не дрогнула, она лишь разрослась и захватила всего меня, и я хочу лишь поделиться ею с тобой. Только я и ты, и никто другой.
Адрес выжжен клеймом на внутренней стороне век, и нужно лишь закрыть на мгновение глаза, чтобы в воображении появился до боли знакомый дом. А затем вдохнуть поглубже и медленно их открыть, и тогда картинка из головы претворяется в жизнь. Здесь всегда так тихо и спокойно, бальзам для его истерзанной души, и он вымученно улыбается, проводя рукой по до неприличия белой двери. Пора решаться?
Нарисовав пальцем на двери бурое сердце, он сжимает кулак и с замирающим сердцем бьёт по ней. Отскакивая от холодного дерева, резкий звук разносится по пустой улице, как три чётких последовательных выстрела. Последний раз внутри всё так цепенело и леденело, когда он впервые в жизни ждал своей очереди на аттракцион. Ладони потеют от предвкушения и детской пузырящейся радости, прямо как тогда. Он выдыхает резко тихий смешок, не может бороться с расплывающейся на губах улыбкой. Наконец-то.
Если понадобится, он готов ждать здесь тысячи и миллионы вечностей, но успевает пройти только одна. Дёрнувшись, дверь открывается почти нараспашку.
Оба теряют дар речи, жадно пожирая друг друга глазами, и идеальность Адама отражается в сбегающих по щекам слезах, оставляющих за собой грязные дорожки. Он так прекрасен, что сердце не знает, отбивать бешеный ритм дальше или вовсе остановиться, замерев в благоговении. Руки взлетают сами собой, неспособные сопротивляться этому притяжению, и дрожащие пальцы наконец зарываются в складках его одежды, дёргают его вперёд. Уже неважно, что он говорит и говорит ли вообще, потому что одно только касание прошивает током насквозь, как оголённый провод, и все мысли мгновенно яркой вспышкой сгорают в пепел. В животе взметаются мириады бабочек, щекоча его трепетом нежных крыльев, и он как будто падает вниз с огромной высоты. Силы покидают тело вместе с душой, которую он продал за этот момент.
Адам вдруг подаётся назад из объятий, но для этого слишком поздно. Он уже никогда, никуда его от себя не отпустит. Слишком долго он ждал, слишком долго шёл к этому, и теперь будет наслаждаться сполна.
Заталкивая его в дом, он захлопывает за ними дверь.
Теперь он может показать ему свою любовь.